Сказы о Ферзе

[Феана]

Глава четвёртая: как же быть с Пешкой и её движением?

— Вернёмся к Пешке, — сказал Чёрный Король. — Она двигалась. Она это знает. Гроссмейстер это знает. Парменид говорит, что движения нет. Кто прав?
— Все, — улыбнулся Гроссмейстер. — Снова.

— Как это? — возмутилась Белая Ладья.
— А так, — сказал Гроссмейстер. — Парменид прав на уровне чистой логики. Если мыслить Бытие как абсолютное, неделимое, вечное — движения в нём действительно нет. Потому что движение предполагает пустоту, различие, становление. А в абсолютном Бытии этого нет.

— Но мы-то живём не в абсолютном Бытии, — возразил Чёрный Конь.
— Именно, — кивнул Гроссмейстер. — Мы живём в мире, где есть пустота, различие, становление. В мире, где пешка может двигаться. И в этом мире движение есть. Объективно. Потому что доска есть, клетки есть, правила есть, и пешка перемещается с одной клетки на другую.

— То есть Парменид прав, говоря про свой мир, а мы правы про свой? — спросила Чёрная Пешка.
— Можно и так сказать, — согласился Гроссмейстер. — Парменид описывает Бытие как оно есть само по себе, за пределами любых восприятий. А мы так не умеем, и описываем мир, в котором живём. Это разные уровни реальности.

— А какой из них настоящий? — спросил Белый Король.
— Оба, — сказал Гроссмейстер. — Просто на разных уровнях. Как в физике: есть законы Ньютона, а есть квантовая механика. Они как бы противоречат друг другу, но оба работают в своих пределах.

— Значит, Парменид не отрицал движение в нашем мире? — уточнил Белый Ферзь.
— Нет, — вздохнул Гроссмейстер. — Но он считал, что наш мир — иллюзия. А мы-то знаем, что он не иллюзия. Или, по крайней мере, не только иллюзия. Вот тут и возникает главный спор.

— И кто его решит? — спросил Чёрный Слон.
— Никто, — сказал Гроссмейстер. — Это философский вопрос. А философские вопросы не решаются раз и навсегда. Они сопровождают человечество всегда. И это хорошо.

— Почему хорошо? — спросила Белая Пешка.
— Потому что если бы все вопросы были решены, — сказал Гроссмейстер, — не о чем было бы разговаривать. А разговаривать — это же самое интересное.
Фигуры засмеялись. И Гроссмейстер грустно засмеялся вместе с ними.

Эпилог: исправленная формулировка

— Так как же надо было сказать про Парменида? — спросил Белый Ферзь.

— Надо было сказать так, — ответил Гроссмейстер. — «Парменид утверждал, что движение — иллюзия чувств, а истина открывается только разуму. Согласно его учению, наше знание о движении — не объективная реальность, а мнение, основанное на обманчивых чувствах. Поэтому Парменид не считал движение реальностью — объективно, а не субъективно».

— А мы с ним не согласны? — спросила Чёрная Пешка.
— Мы можем быть и не согласны, — сказал Гроссмейстер. — Но тогда мы должны предложить свой аргумент. Не просто «я вижу движение», а разумное обоснование, почему движение существует объективно.

— Например? — спросил Белый Король.
— Например, аристотелевское различие между потенцией и актом, — сказал Гроссмейстер. — Пешка потенциально может двигаться, и актуально движется. Парменид отрицал подобную потенцию. Аристотель — нет.

— И кто прав? — снова спросил Чёрный Слон.
— Думаю, Аристотель, — улыбнулся Гроссмейстер. — Но это моё субъективное мнение.

— А объективно? — спросила Белая Пешка.

— А объективно, — сказал Гроссмейстер, — каждый решает сам. Мы же не Парменид…

Фигуры задумались. Потом Чёрный Конь сказал:
— Знаешь, Гроссмейстер, а ты не так уж глуп для человека.
— Ну, спасибо, — усмехнулся Гроссмейстер. — А вы не так уж деревянны для шахмат.

— Мы — идеи, — напомнил Белый Ферзь.
— О, да, — кивнул Гроссмейстер и засмеялся в душе своей. — Я забыл.
Они замолчали. За окном светало. На доске фигуры стояли неподвижно — и двигались одновременно. Как в квантовой физике. Как в философии. Как в жизни.
И это было правильно.
Потому что, как сказал один мудрец (не Парменид и не Аристотель, а кто-то третий):

Истина — не в покое и не в движении.
Истина — в поиске Её.
А поиск — это не только разговор, хотя и он тоже.
Даже если один из собеседников — шахматная фигура. А другой — обычный человек, который не может уснуть.

Музыкальное посвящение Пармениду -
https://suno.com/s/sySmPdVLEslt2cZ5


Откуда мысль текла, что словом изрекла:
- "Движенья нет!"

Она текла от основанья,
С истока вечного стремления познанья,
И лишь немногим прояснение дала.

Узнай, что сложен путь к тому,
что неподвижно,
Пусть лабиринтом ум блуждает - польза есть.
Противоречий в русле логики не счесть.
Сомненья - пища для ума.
Движенье… слышно!

Но, размышляя над потоком суеты,
О войнах мира, что ведутся здесь веками,
Сказал великий Парменид всю суть словами:
- Движенья нет!
Но тем и движутся умы…
Кто победить движенье в силах?
Лишь покой.
Но беспокоен мир подлунный,
мир земной.


Справка:

Учение Парменида (V век до н.э.) изложено в его поэме "О природе". Он считает чувства обманчивыми и рассматривает множество чувственных вещей, изучаемых умом, как иллюзию. Единственное истинное бытие - бесконечное и неделимое Единое. Единое не может быть разделено, потому что оно в своей целостности находится всюду. Об этом же учит и Пифагор, говоря о Божественном Космосе, об этом же учит Лао-цзы, говоря о природе Дао.
Представление современной науки о философии Парменида, это путь мнений о нём, это не сам мыслитель, остающийся тайной для каждого, кто всерьёз хочет понять глубину мысли античной. Однако приходится доверять таким стандартным, учебным знаниям о мыслителях и их философии, ибо проверить истинность может не каждый, как и найти резонансную волну сотворчества с тем или иным автором.

[Феана]

Гроссмейстер и призрак переводчика

или Как древние тексты оказались не тем, чем кажутся, а интрасфера подсказала выход

Пролог, в котором Гроссмейстер смотрит на книжную полку с подозрением

Ночь. Та же самая. Или другая. Гроссмейстер уже перестал различать… Фигуры затихли после долгого разговора о Пармениде, движении и объективности. Но сам Гроссмейстер не спал.
Он сидел за столом, смотрел на книжную полку и думал.

— А откуда я вообще знаю, что говорил Парменид? — спросил он себя. — Я читал переводы. Кто-то перевёл с древнегреческого. Кто-то переписал. Кто-то вставил в учебник. Кто-то добавил комментарии. А потом другой комментатор поправил первого. А третий сказал, что оба не правы.

Он встал, подошёл к полке, вытащил томик досократиков. Полистал. Фрагменты. Цитаты у поздних авторов. Симпликий, Секст Эмпирик, Плутарх... Все они цитируют Парменида по-своему. У каждого — свой контекст. Своя цель. Своя правда.

— А что, если Парменид вообще не говорил того, что ему приписывают? — прошептал Гроссмейстер. — Или говорил, но в другом смысле? Или говорил ученикам, а те запомнили не так?

Он закрыл книгу. На обложке было написано: «Фрагменты ранних греческих философов». Но Гроссмейстер вдруг понял, что это не фрагменты мыслей древних. Это фрагменты того, что дошло. А то, что дошло, — это крошечная часть того, что было сказано. А то, что было сказано, — это крошечная часть того, что было подумано. А то, что было подумано, — это крошечная часть того, что было пережито.

— Мы знаем не Парменида, — так сказал он. — Мы знаем наше представление о Пармениде. Которое сложилось из переводов, комментариев, школьных учебников и интернет-статей.

— А это большая разница? — спросил вдруг Белый Ферзь.

Гроссмейстер не удивился. Он уже привык, что фигуры говорят.
— Большая, — сказал он. — Огромная. Как между реальным человеком и его фотографией. Как между живой рекой и картой, на которой она нарисована.
— Но карта же помогает ориентироваться? — спросила Чёрная Пешка.

— Помогает, — кивнул Гроссмейстер. — Но карта — не территория. И если мы забудем об этом, мы заблудимся.


Глава первая, в которой Гроссмейстер вспоминает, сколько ошибок накопилось за века

Он сел на диван, положил ноги на стул и начал рассуждать вслух. Фигуры внимательно слушали.

— Возьмём любого древнего философа, — сказал он. — Допустим, Платона. До нас дошли не все его диалоги. Те, что дошли, переписывались сотни раз. Переписчики ошибались. Вставляли свои комментарии. Путали слова. А потом наступило Средневековье, и многие тексты были утеряны или уничтожены. Потом — Возрождение, тексты нашли, но кто-то решил, что некоторые диалоги — подделки, а другие внесли в них свои важные дополнения. Потом — Новое время, новые переводы, новые интерпретации.

— И что в итоге? — спросил Чёрный Слон.

— В итоге мы имеем текст, который, возможно, лишь отдалённо напоминает то, что написал Платон. А Платон, между прочим, писал диалоги. Не трактаты. Именно диалоги. Где Сократ спорит с разными людьми. И непонятно, кто из говорящих выражает мнение самого Платона. Некоторые исследователи считают, что Платон прятался за масками намеренно. Другие — что он менял свои взгляды. Третьи — что он просто играл в литературную, интеллектуальную игру. Как бы сам с собой спорил.

— А как же тогда понять, что он думал на самом деле? — спросил Белый Король.

— Никак, — сказал Гроссмейстер. — Или — как все. То есть субъективно. Есть ещё один способ, его предлагает интрасферное мировосприятие. Надо погрузиться в самую суть личности того, кого хочешь понять, нужно сродниться с самим его загадочным существом, очень осторожно понаблюдать за движением его мысли и души, нужно полюбить.

— Но ты же сам говорил, что Парменид претендовал на объективность, — возразил Чёрный Ферзь.

— Претендовал, — кивнул Гроссмейстер. — Но напомню, мы не знаем, что именно он говорил. Мы знаем, что о нём говорили другие. А это — вторая производная. Ещё более субъективная.

— Значит, всё наше знание о древних философах — это знание о том, как их интерпретировали? — спросил Белый Слон.

— По большей части — да, — вздохнул Гроссмейстер. — Мы читаем не Платона. Мы читаем одного изо многих переводчика Платона. Который читал переписчика Платона. Который читал оригинал, возможно, повреждённый. И каждый из них вносил что-то своё.

— Как в игру «испорченный телефон», — сказал Чёрный Конь.
— Именно, — сказал Гроссмейстер. — Только телефон длиной в две с половиной тысячи лет.

Глава вторая, в которой Гроссмейстер понимает, что мудрецы, возможно, соглашались друг с другом

Он замолчал. Потом встал, подошёл к окну и взглянул на свое слабое отражение в стекле... За окном была ночь. Тихая. Звёздная.
— Но есть одна странная вещь, — сказал он. — Если читать разных философов — не поверхностно, а вдумчиво, — начинаешь замечать, что в главном они согласны.
— В каком главном? — спросила Белая Пешка.

— В том, что есть нечто, что больше нас, — сказал Гроссмейстер. — Парменид называл это Бытием. Платон — Благом. Пифагорейцы — Гармонией и Числом. Аристотель — Перводвигателем. Плотин — Единым. А более поздние — Богом, Абсолютом, Дао, Брахманом…

— Они называли это по-разному, — сказал Чёрный Ферзь. — Но говорили об одном?

— Похоже на то, — кивнул Гроссмейстер. — Конечно, у них были споры. Иногда жёсткие, как игра в шахматах. Платон спорил с досократиками. Аристотель спорил с Платоном. Плотин спорил с гностиками. Но если отвлечься от деталей и посмотреть на общую картину, они все говорили о том и том же, что мир не сводится к материи. Что есть порядок, смысл, цель. Что есть нечто, что делает мир гармоничным, даже если мы не всегда это видим.

— А как же их разногласия? — спросил Чёрный Слон. — Они же спорили! Возможно до драки!

— Спорили, — улыбнулся Гроссмейстер. — Но знаешь, как говорят? В драке рождается истина. Или, по крайней мере, проясняется. Спор — это способ приблизиться к тому, что… за словами.

— А что за словами? — спросил Белый Король.

— За словами — молчание, — сказал Гроссмейстер. — То, о чём нельзя сказать, но можно помыслить. Или почувствовать. Или пережить.

— Как в шахматах, — сказал Чёрный Конь. — Есть правила. Есть ходы. Есть партии. Но есть ещё и то, что за ними. Красота комбинации. Азарт борьбы. Тишина после мата.
— Да, — сказал Гроссмейстер. — И это — самое главное.

Глава третья, в которой появляется интрасфера и объясняет, что делать

И тут Гроссмейстер вспомнил. Он читал об этом. В каких-то заметках Феаны. На каком-то сайте, кажется сказочном. Что-то про интрасферное восприятие. Про то, что мир — не то, что нам кажется, и не то, что о нём говорят. А то, как мы его видим и осознаем изнутри.

— Интрасфера, — сказал он вслух. — Взгляд изнутри сферы.

— Что это такое? — спросила Чёрная Пешка.

— Это... — задумался Гроссмейстер. — Это когда ты перестаёшь искать истину вовне. В книгах. В авторитетах. В традициях. А начинаешь искать её внутри. В своём восприятии, в самом своём существе. В опыте, переживании момента.

— Но это же субъективизм? — удивился Белый Ферзь. — Как у софистов?

— Нет, — сказал Гроссмейстер. — Софисты говорили: «Истина — это то, что кажется». А интрасфера говорит: «Истина — это то, что ты можешь пережить истинным, но при этом помнить, что у другого может быть своя истина, и она тоже имеет право на существование».

— То есть? — не поняла Белая Пешка.

— То есть, — объяснил Гроссмейстер, — я могу верить, что Парменид был прав насчёт неподвижного Бытия. А ты можешь верить, что прав Аристотель насчёт движения. И мы не будем драться или убивать друг друга, доказывая правоту. Мы начнём разговаривать, пусть даже мысленно. И в разговоре — искать то, что за нашими словами настоящее.

— За словами — молчание, — напомнил Чёрный Король.

— Да, — кивнул Гроссмейстер. — И это молчание — у всех одно. Или скажете разное? Если одно, то потому что оно — не наше. Оно — то, что нас объединяет. То, что древние называли Бытием, Благом, Единым…
— А как его достичь? — спросил Белый Слон.

— Никак, — сказал Гроссмейстер. — К нему можно приближаться. Через философию, через искусство, через любовь, творчество, душу. Но достичь — нельзя. Потому что всё относительно, а ещё… потому, что когда ты достигаешь, ты снова начинаешь говорить и сомневаться в чем-либо. Молчание — это не достижение. Это — путь тишины.
— Как наша игра, — сказал Чёрный Ферзь. — Мы никогда не достигнем идеальной партии. Но можем к ней стремиться.

— Именно, — сказал Гроссмейстер. — И в этом стремлении — смысл.

Глава четвёртая,
в которой Гроссмейстер признаётся, что он не философ, но это не страшно

[Феана]

Глава четвёртая, в которой Гроссмейстер признаётся, что он не философ, но это не страшно

— Знаете, — сказал Гроссмейстер, глядя на фигуры. — Я ведь не философ. Я шахматист. Умею играть, анализировать, выигрывать и проигрывать. А философия — это для меня хобби. Я читаю книги, слушаю лекции, спорю с собой. Но я не создал ни одной своей теории. Не написал ни одной статьи.
— И что? — спросила Чёрная Пешка.
— А то, — сказал Гроссмейстер, — что, может быть, настоящая философия — это не создание теорий. А умение задавать вопросы. И слушать ответы. Даже если они приходят от шахматных фигур.

— Или от самого себя, — добавил Белый Ферзь.
— Или от тишины, — добавил Чёрный Слон.
Гроссмейстер помолчал. Потом сказал:

— Я понял одну вещь. Мы никогда не узнаем, что на самом деле говорил Парменид. Или Платон. Или Аристотель. Мы можем только строить догадки. И эти догадки будут отражать не столько их мысли, сколько наши собственные.

— Но это же печально? — спросил Белый Король.
— Нет, — сказал Гроссмейстер. — Это освобождает. Потому что если нет единственно правильной интерпретации, то мы можем искать свою. И не бояться, что она неправильная. Главное — чтобы она была честной. И чтобы она помогала жить. И понимать. И быть добрее.

— А это и есть интрасфера? — спросил Чёрный Конь.
— Думаю, да, — сказал Гроссмейстер. — Интрасфера — это когда ты смотришь на мир изнутри себя. Не отрицая внешнего. Не абсолютизируя внутреннего. А соединяя их. Понимая, что истина — не в книжках. И не только в тебе. Она — между. В разговоре. В вопросе. В тишине после вопроса.

Смысл Жизни https://suno.com/s/mVWiG173icYOULeM
Тишина Лазурная https://suno.com/s/QuY26ksMOujzRpfo

Эпилог, в котором Гроссмейстер засыпает, а фигуры решают, что он не безнадёжен

За окном светало. Гроссмейстер зевнул.
— Я, наверное, пойду спать, — сказал он.
— Иди, — сказал Белый Ферзь. — Ты сегодня хорошо подумал.

— Правда? — удивился Гроссмейстер.
— Правда, — сказал Чёрный Слон. — Ты перестал верить, что знаешь истину. И начал её искать. Это и есть философия.
— А я думал, философия — это когда читаешь Платона в оригинале, — улыбнулся Гроссмейстер.
— Это филология, — сказал Белый Конь. — Философия — это когда задаёшь вопросы, на которые нет однозначных ответов. И не боишься этого.

Гроссмейстер лёг на диван. Фигуры затихли. Он закрыл глаза. И перед сном ему показалось, что он слышит голоса. Много голосов. Парменид, Платон, Аристотель, Плотин, Пифагор, Сократ, Фалес, Гераклит… Все они говорили что-то своё. Но в главном — они молчали. Одно и то же молчание. В котором не было слов. Но был смысл, была его космическая глубина.

— Интрасфера, — прошептал Гроссмейстер. — Какое странное слово.
И уснул.
А фигуры, оставшись в темноте, переглянулись.
— Неплохо для человека, который не философ, — сказал Чёрный Ферзь.

— Неплохо, — согласился Белый Король. — Может быть, он ещё научится.
— Научится, — сказала Чёрная Пешка. — Он уже начал.
— Начал что? — спросил Белый Слон.
— Слушать, — произнесла Пешка. — Не только нас. Не только книги. Но и то, что за ними.

— Молчание, — сказал Чёрный Конь.
— Да, — подтвердила Пешка. — Молчание.
И они замолчали все вместе.
Потому что иногда молчание говорит больше, чем слова.
Даже если слова эти — философские.
И даже если их говорили мудрецы две с половиной тысячи лет назад.
Конец
Или начало
В зависимости от того,
Кто слышит и Зачем,
услышите ли вы молчание
которое всегда было там и тут
За текстами
За переводами
За интерпретациями…
Оно — то самое…. Или самое себя -
Единое.
Которое древние называли
по-разному… а мы называем — интрасферой.
Потому что смотреть изнутри —
это единственный способ
увидеть, что все мы смотрим
на одно и то же.
Просто с разных сторон.
И это — не ошибка
Это — дар.
 

далее -
Сказка о Программе и Творчестве, которые оказались... сёстрами

[Феана]

Сказка о Программе и Творчестве, которые оказались сёстрами

или Как Гроссмейстер объяснил фигурам, почему повторение не скучно, а новизна — не хаос
Пролог, в котором Гроссмейстер просыпается с вопросом

Гроссмейстер проснулся от того, что во рту был какой-то странный привкус. Вчерашний разговор о философах, интрасфере и молчании оставил после себя неясное чувство. Будто он стоял на пороге чего-то важного, но не мог переступить.
— Что такое программа? — спросил он сам себя, глядя в потолок. — И что такое творчество? Почему одно считается скучным, а другое — интересным? И почему без одного нет другого?

Фигуры на доске молчали. Но Гроссмейстер знал — они слушают. Он сел, потёр лицо руками и начал говорить. Не им. Себе. Но так, чтобы и они слышали.

— Я вчера подумал, — сказал он. — Мы часто ругаем повторение. Говорим: «Это шаблон», «Это клише», «Это программа». А творчество хвалим. «Это новое», «Это оригинальное», «Это гениальное».

— И что здесь не так? — спросил Белый Ферзь. Он не выдержал и первым нарушил молчание.
— А то, — сказал Гроссмейстер, — что без повторения не было бы творчества. И без программы — не было бы памяти. А без памяти — не было бы нас.
— Как это? — спросила Чёрная Пешка.

— Сейчас расскажу, — сказал Гроссмейстер. — Но сначала — стихотворение. Я его вчера ночью вспомнил. Или не вспомнил, а придумал. Теперь уже не разобрать.
Он прочистил горло и прочитал:
Изначальна структура зерна…
Что за зёрна в душе созревают?
Кто в проём межвременья бросает?
И кому она вечно верна
– суть зерна…

Этот замысел был до времён:
И не выразить словом и звуком,
Разве ж сердца биения стуком
Первокачества Первотон…
- суть времён

— Красиво, — сказал Белый Слон. — Но при чём тут программа и творчество?
— При том, — сказал Гроссмейстер, — что зерно — это и есть программа. И одновременно — замысел творчества. Смотрите.



Глава первая, в которой Гроссмейстер объясняет, что такое программа

— Представьте себе пшеничное зерно, — сказал Гроссмейстер. — Что в нём заложено?

— Колос, — сказал Чёрный Конь. — Из зерна вырастает колос. В колосе — новые зёрна. И так далее.
— Правильно, — кивнул Гроссмейстер. — Это программа. В зерне записано: как прорасти, как пустить корни, как вытянуть стебель, как сформировать колос. Это повторяющийся цикл. Тождественность. Сохранение себя во времени.
— Звучит скучно, — заметила Белая Пешка. — Всё время одно и то же. Зерно, колос, зерно, колос...

— Скучно? — переспросил Гроссмейстер. — А без этого цикла не было бы жизни. Если бы зерно не повторяло себя, пшеница бы вымерла. Программа — это память природы. Это способ сохранять себя. Стремление удерживать структуру, вспоминать начальное. Желание вернуться в исходное состояние!
— Как наши шахматные правила, — сказал Чёрный Ферзь. — Они всегда одни и те же. Пешка ходит вперёд, ферзь — куда угодно. Это программа.

— Да, — сказал Гроссмейстер. — И без этой программы не было бы игры. Каждый раз, когда мы начинаем партию, мы повторяем одни и те же правила. Это не скучно. Это основа.
— Но ведь партии получаются разными, — возразил Белый Король.
— Вот тут мы подходим к творчеству, — улыбнулся Гроссмейстер.



Глава вторая, в которой Гроссмейстер объясняет, что такое творчество

— Творчество, — сказал Гроссмейстер, — это стремление к неповторимости. Когда из тех же самых правил, на той же самой доске, теми же самыми фигурами мы создаём партию, которой не было никогда.
— Как мы вчера, — сказал Чёрный Слон. — Партия, где пешка пожертвовала собой ради комбинации. Это было впервые?
— В истории шахмат — нет, — сказал Гроссмейстер. — В вашей личной истории — да. Для вас это было новое. Неповторимое. Творческое.
— А если повторить? — спросила Белая Ладья. — Если мы сыграем ту же самую партию снова?
— Это будет программа, — сказал Гроссмейстер. — Воспроизведение уже созданного. Но даже в повторении всегда будет что-то новое. Потому что вы изменились во времени. Играя одну и ту же партию, вы будете видеть её по-другому. Чувствовать иначе. Понимать глубже.

— Так творчество — это не только создание нового? — удивилась Чёрная Пешка.
— Творчество — это создание нового для себя, — сказал Гроссмейстер. — Даже если для мира это старое, бывшее много раз. Если вы впервые сыграли дебют, который тысячу раз играли до вас, для вас он — творчество. Потому что вы его открыли заново.

— Как ребёнок, который учится ходить, — сказал Белый Ферзь. — Для мира это не новость. Но для ребёнка — великое открытие.
— Именно, — кивнул Гроссмейстер. Потом улыбнулся и произнёс только для себя, молча, – И для ума человеческого каждое новое открытие - это впервые!



Глава третья, в которой оказывается, что программа и творчество — не враги

— Значит, — сказал Чёрный Король, — программа и творчество — это две стороны одного?

— Да, — сказал Гроссмейстер. — Они неразделимы. Как память и воображение, программа и фантазия. Как повторение и новизна. Как зерно и колос.
— Поясни, — попросил Белый Слон.

— Хорошо, — сказал Гроссмейстер. — Представьте себе дерево. У него есть ствол. Это программа. Ствол повторяется из года в год. Он сохраняет структуру, хотя и растёт, изменяется. Но каждый год на дереве вырастают новые ветки, ствол утолщается кольцами роста. Это творчество. Ветки не повторяют прошлогодние. Они ищут свет по-своему. Они тянутся в новую сторону. Но без ствола ветки не удержатся. А без веток ствол будет голым и мёртвым.
— Как наша игра, — сказал Чёрный Ферзь. — Правила — это ствол. А каждый ход — новая ветка.
— Да, — кивнул Гроссмейстер. — И если бы мы всегда ходили одинаково, игра умерла бы. Но если бы мы не соблюдали правила, игра бы рассыпалась.

— А что важнее? — спросила Белая Пешка.
— Мера, — сказал Гроссмейстер. — И векторность. В каждой области своя мера повторения и новизны. В математике — одна. В искусстве — другая. В любви — третья.
— А в философии? — спросил Чёрный Конь.

— В философии, — улыбнулся Гроссмейстер, — важно не забывать, что все великие мысли уже были сказаны. Но каждый философ говорит их по-своему. Повторяет древних — и создаёт новое. Как Платон повторил Пифагора. Как Аристотель повторил Платона. Как мы с вами сейчас повторяем их всех — и придумываем что-то своё. И называем это новым!



Глава четвёртая, в которой появляется память и оказывается, что без неё нет ничего

— А где здесь память? — спросил Белый Король.
— Память — это то, что соединяет программу и творчество, — сказал Гроссмейстер. — Программа — это память вида. Творчество — это память личности. Но без памяти вообще ничего не работает. Она в основе всего мира.

— Как это? Творчество тоже как программа? — не понял Чёрный Слон.
— Попробуйте сыграть партию, забыв правила, — сказал Гроссмейстер. — Не получится. Попробуйте сыграть партию, забыв, какие ходы вы уже сделали. — Тоже не получится. Память — это основа. Она хранит структуру. Она позволяет повторять. И она же позволяет… творить, потому что без памяти о прошлом нет и новизны. Не с чем сравнить. Новое — это то, что отличается от запомненного.

— Значит, творчество — это дитя памяти? — спросил Чёрный Ферзь.
— Да, — сказал Гроссмейстер. — И программа — тоже. Они — сёстры. Рождённые от одной матери — Структуры.
— Которая была до времён? — спросила Белая Пешка, вспомнив стихотворение.

— Которая была до времён, — кивнул Гроссмейстер. — И которая остаётся, даже когда всё меняется.

Глава пятая, в которой Гроссмейстер рассказывает сказку о Зерне

— А теперь, — сказал Гроссмейстер, — я расскажу вам сказку. О том, как Зерно искало себя.


*****Сказка о Зерне, которое не хотело повторяться*****


Жило-было Зерно. Оно лежало в земле и думало: «Зачем мне прорастать? Зачем давать колос? Зачем повторять то, что было до меня? Это скучно. Я хочу быть уникальным».
И Зерно отказалось прорастать. Оно лежало в земле и ждало, когда придут иные времена, где не нужно будет повторять. Но времена не приходили. Зерно начало гнить.
— Я умираю, — сказало Зерно. — Да, но я не хочу умирать как все. Хочу умереть по-своему.
— Ты умираешь, потому что отказалось от жизни, — сказал ему Дождь. — Жизнь — это повторение. Каждый день встаёт солнце. Каждую весну распускаются листья. Это не скучно. Это — основа. Без повторения нет жизни.

— Но я же хочу творчества! — воскликнуло Зерно.

— Творчество — это не отказ от повторения, — сказал Дождь. — Это — то, Как именно ты повторяешь. Каждый колос уникален. Каждое зерно — новое. Они похожи на родительские, но не одинаковы. В этом и есть творчество. В неповторимости внутри повторения.

Зерно задумалось. Потом сказало:

— А если я прорасту, я стану колосом. А колос даст новые зёрна. И они будут похожи на меня. Но будут другими. Это и есть программа и творчество вместе?
— Да, — сказал Дождь. — Программа — это то, что ты прорастаешь. Творчество — это то, Как именно ты растёшь, каким ты будешь колосом. И то, какими будут твои дети.
— Всё зависит от того, Кто и Зачем живёт, смотрит, мечтает… Конец этой сказки зависит от выбора Зерна, что оно выбрало, жизнь или смерть, и зачем, — подытожил Гроссмейстер.


— Красивый образ, — произнесла Чёрная Пешка. — Но при чём тут мы?

— А при том, — сказал Гроссмейстер, — что вы — тоже зёрна. Каждая партия — это новое зерно. Оно повторяет правила, но создаёт неповторимую комбинацию. И без повторения не было бы игры. И без новизны игра была бы мёртвой.
— А мы? — спросил Белый Ферзь. — Мы — программа или творчество?

— Вы — и то и другое, — сказал Гроссмейстер. — Вы — фигуры. Ваши ходы — программа. Ваши решения — творчество. Ваша память о прошлых партиях — программа. Ваша способность удивлять — творчество.
— А ты, Гроссмейстер? — спросил Чёрный Король.
— А Гроссмейстер — это тот, кто держит Меру, — сказал Гроссмейстер. — Кто знает, когда надо повторить проверенный дебют, а когда — рискнуть и создать новое. Кто помнит о структуре, но не боится её нарушать ради красоты.
— Как в жизни? — спросила Белая Ладья.

— Как в жизни, — кивнул Гроссмейстер.

муз. пауза
В этом мире всё возможно. Интрасфера
https://rutube.ru/shorts/789bb0b4f05...776858c86d418/




_____________________Эпилог, в котором Гроссмейстер засыпает, а фигуры понимают, что они — и есть эта жизнь

За окном светало. Гроссмейстер зевнул.
— Я, наверное, пойду спать, — сказал он.
— Иди, — сказал Белый Ферзь. — Ты сегодня хорошо рассказывал.
— Правда? — удивился Гроссмейстер.
— Правда, — сказал Чёрный Слон. — Ты объяснил, что повторение — не враг новизны. Что программа — не скука, а основа. Что творчество — не хаос, а неповторимость внутри порядка.
— И что память — это мост, — добавил Белый Конь.
— И что мера — важнее всего, — добавил Чёрный Ферзь.
Гроссмейстер лёг на диван. Фигуры затихли. Он закрыл глаза. И перед сном ему показалось, что он слышит звук. Не слова. Не музыку. А что-то между. То, что было до времён. Первокачество. Первотон. Стук сердца.
— Изначальна структура зерна, — прошептал он. — И она же — замысел творчества.
И уснул.
А фигуры остались на доске. И в их неподвижности была программа. И в их готовности к новой партии — творчество. И в их молчании — память обо всём, что было. И обо всём, что будет.
Потому что без прошлого нет будущего. А без будущего нет смысла в прошлом.

И они — и фигуры, и Гроссмейстер, и мы с вами — это и есть то самое зерно.
Которое прорастает.
Которое повторяет себя.
И которое каждый раз — новое.
В этом — тайна.
В этом — жизнь.
В этом — сказка, которую мы рассказываем себе каждую ночь.
И каждое утро.
И каждый миг.... https://suno.com/s/0cz4K5SabYGHmJgJ

Конец.
Или продолжение…
Потому что программа продолжается, и может завершиться. А творчество — никогда не заканчивается
И это — не противоречие
Это гармония.
Которую древние называли
Космосом.

А мы называем
Жизнью.
Или игрой.
Или сказкой.
Каждый выбирает сам.
Но суть одна.
Как зерно.
Как структура.
Как Первотон.
Который бьётся
в каждом сердце.
Даже в шахматном.
Даже в деревянном.

Даже в том,
которое только что
научилось слышать.
Из ничто проявляется нечто,
Раздвигая миры и пространства
Откровеньем жемчужного царства!
Дивным замыслом: время — конечно!
И начало придёт, и конец,
А зеркальная суть божества
Восприятьем сего волшебства,
Сотворённого миром сердец…
Мир – венец!
 

[Феана]

Сказка о том, как шахматные фигуры обсуждали Единое и чуть не поссорились

Генологическая партия с лёгкой иронией, интрасферным акцентом и световыми эффектами


Пролог, в котором фигуры зажигаются (в прямом и переносном смысле)

В Монаде, после всех путешествий, после разговоров о Пармениде, программе и творчестве, наступила тишина… Но не пустая. Та тишина, которая бывает перед важным вопросом.

— Слушайте, — сказал вдруг Белый Ферзь. — Мы много говорили о Бытии. О движении. О субъективном и объективном. Но мы почти не говорили о Едином.

— О чём? — переспросила Чёрная Пешка.

— О Едином, — повторил Ферзь. — О том, что у Платона за пределами бытия. О том, что Парменид называл Бытием, но на самом деле имел в виду нечто большее. О том, что пифагорейцы называли Монадой. О том, о чём нельзя сказать ничего определённого, но без чего ничего не существует.
— Звучит как загадка, — сказал Белый Слон.

— Это и есть загадка, — кивнул Ферзь. — Самая главная.
И в этот момент фигуры засветились. Не как обычно — тусклым деревянным светом, а ярко. Почти прозрачно. Каждая — своим цветом. Белые — серебристым, чёрные — золотистым. А посередине, там, где ничья, замерцало что-то бесцветное. Или всецветное?

— Что это? — спросил Чёрный Король.
— Это интрасфера, — сказал Белый Ферзь. — Мы смотрим на мир изнутри. И видим то, что обычно скрыто.

— А что же мы видим? — спросила Белая Пешка.

— Увидим, — сказал Ферзь.


Глава первая, в которой фигуры пытаются определить Единое и терпят неудачу (что естественно)

— Давайте начнём с простого, — предложил Белый Король. — Что такое Единое?

— Это то, что не имеет частей, — сказал Чёрный Слон.
— Тогда оно не может быть здесь, — возразил Белый Конь. — Потому что мы все — части. Доска — часть. Монада — часть. Даже свет — часть.

— Может быть, Единое — это то, что объединяет части? — предположила Чёрная Пешка. — Как правила объединяют фигуры в игру?
— Но правила — это тоже нечто определённое, — возразил Белый Ферзь. — А Единое — неопределённо. Оно до всякой определённости.

— Как доска до того, как на ней расставили фигуры? — спросил Чёрный Конь.

— Глубже, — сказал Ферзь. — Как пространство до того, как его восприняли и измерили. Как время до того, как его почувствовали, разделили на прошлое, настоящее и будущее.

— Это похоже на апофатику, — сказал вдруг Чёрный Король. — Гроссмейстер читал об этом. Апофатическое богословие. Когда о Боге говорят не то, что Он есть, а то, чем Он не является.

— А зачем так сложно? — спросила Белая Ладья.

— Потому что о Едином нельзя сказать ничего положительного, — ответил Чёрный Ферзь. — Как только ты говоришь «Единое есть...», ты уже его ограничиваешь. А оно — безгранично.
— И как же о нём думать? — спросила Чёрная Пешка.

— Никак, — улыбнулся Белый Ферзь. — Его можно только... созерцать, вдыхая. Или переживать. Или… быть им.
— Но мы же фигуры, — сказал Белый Слон. — Мы не можем быть Единым. Мы — множество.

— А вот это — главный вопрос, — сказал Чёрный Слон. — Может ли множество быть причастным Единому? И как?


Глава вторая, в которой появляется Абсолютный Смысл и начинает разворачиваться (фигурам это не нравится)

И тут свет внутри фигур начал меняться. Он стал пульсировать. Из каждой фигуры потянулась нить — тонкая, светящаяся. Нити соединялись друг с другом, образуя узор. Узор напоминал паутину. Или схему. Или... сам смысл переплетения.
— Что это? — спросил Белый Король.

— Это разворачивается Абсолютный Смысл, — сказал Белый Ферзь. — Он был свёрнут в Едином, как программа в зерне. А теперь он проявляется из-за нашего внимания. В нас, в возникающих связях, в нашем разговоре.
— А кто его разворачивает? — спросила Чёрная Пешка.

— Мы, — сказал Чёрный Ферзь. — Кто же ещё! Когда думаем. Когда говорим, задаём вопросы.

— Значит, Единое — это не что-то далёкое? — спросил Белый Слон. — Оно — здесь? В нас?

— И здесь, и не здесь, — сказал Белый Конь. — Оно — источник. А мы — его выражения. Как свет и лучи. Как зерно и колос.

— Но тогда получается, что мы — не просто фигуры, — сказал Чёрный Король. — Мы — символы. Мы что-то означаем. Что-то за пределами нас.
— Коммуникативно познаваемые в интенциональном акте, — неожиданно и авторитетно вставил Чёрный Слон.

— Ты… чего это? — удивилась Белая Ладья.

— Гроссмейстер вчера читал Лосева, — пояснил Слон. — Я запомнил. Это значит, что мы можем познавать Единое через наше стремление к нему. Через нашу направленность. Через сам вопрос.

— А если не стремиться? — спросила Чёрная Пешка.

— Тогда Единое остаётся неразличимым, — сказал Белый Ферзь. — Апофатическим. Тёмным. Непроявленным.

— Но оно всё равно есть? — спросил Белый Король.
— Оно есть всюду и всегда, — кивнул Чёрный Ферзь. — Даже если мы о нём не думаем.


Глава третья, в которой фигуры спорят о том, нужно ли Единое современному миру

— Знаете, — сказал вдруг Чёрный Конь, — а ведь есть философы, которые говорят, что Единое — это вредная идея.

— Как это — вредная? — возмутился Белый Слон.
— А так, — сказал Конь. — Они говорят: идея Единого ведёт к тоталитаризму. Потому что если есть Единое, то всё остальное — его проявления. А значит, всё должно подчиняться Единому. Иерархия. Подчинение. Один центр. Одна истина. Одна власть… полярность, диктат.

— Но это же неправильное понимание Единого! — воскликнул Чёрный Ферзь. — Единое не властвует. Единое — это не царь и не диктатор. Единое — условие возможности множественного. Без Единого не было бы различий. Потому что различать можно только то, что связано. А связано всё в разной мере.

— А постмодернисты говорят: нет никакого Единого, — продолжил Чёрный Конь. — Есть только множественность. Различия. Игры без центра. Смыслы без иерархии!

— И как им живётся? — спросила Белая Пешка.

— Да весело, — сказал Конь. — Но иногда теряются. Потому что если нет центра, непонятно, куда идти. И зачем. Если нет Единого, непонятно, что важно, а что нет.
— Как в шахматах без короля, — сказал Белый Ферзь. — Игра есть, а цели нет.

— Именно, — кивнул Конь.
— А есть ли компромисс? — спросил Чёрный Король.

— Есть, — сказал Белый Ферзь. — Некоторые философы заявляют: Единое — это не субстанция. Не вещь. Не центр власти. Единое — это... пустота. Или возможность. Или то, что отрицает любую фиксацию.

— Как апофатика? — рассудительно спросила Чёрная Пешка.
— Да, — кивнул Ферзь. — Единое десубстанциализирует бытие. Оно не даёт бытию застыть. Не даёт нам успокоиться на достигнутом…

— То есть Единое — это то, что мешает нам превратиться в догму? — спросил Белый Слон.

— Да, — сказал Ферзь. — Единое — это вечное беспокойство. Вечный вопрос. Вечная неудовлетворённость любым ответом.

— А это не утомляет? — спросила Белая Ладья.
— Утомляет, — признался Чёрный Ферзь. — Но без этого нет философии. И нет жизни.


Глава четвёртая, в которой фигуры вспоминают о Лосеве и его Первотриаде

— Гроссмейстер читал ещё кое-что, — сказал Чёрный Слон. — Про Лосева. Он говорил, что Единое — это не просто безличное начало. Оно — ещё и Личность. Или, точнее, Первотриада.
— Что значит — триада? — спросил Белый Король.

— Единое, Ум, Душа, — сказал Слон. — Или Отец, Сын, Дух… Это не три разных бога. Это три способа, которыми Единое проявляет себя. Как свет, луч и освещённый предмет.
— А зачем такие сложности? — спросила Чёрная Пешка.

— Чтобы объяснить, как из непроявленного возникает проявленное, — сказал Слон. — Как из безмолвия рождается слово. Как из неподвижности — движение.

— А другие философы что же, не согласны? — спросил Белый Конь.
— Конечно, не согласны, — усмехнулся Чёрный Слон. — Католики и протестанты говорят иначе. Постхристиане — иначе. Атеисты — тем более, иначе. Каждый видит
Единое со своей стороны. И верит в свою исключительную правоту.
— Как мы видим доску, — сыронизировал Белый Ферзь. — Слон видит диагонали доски. Ладья — прямые. Конь — букву «Г». А доска-то — одна.

— А Единое — одно? — спросил Чёрный Король.
— Единое — одно, — кивнул Ферзь. — Но его видят по-разному, и оно совсем не доска. И это нормально. Потому что если бы все видели одинаково, не было бы философии. Была бы только программа… механическое восприятие.

— А творчество? — спросила Белая Пешка.
— А творчество — это когда ты видишь по-своему, — сказал Ферзь. — И не боишься, что твой взгляд не совпадает с чужим.


Глава пятая, в которой фигуры приходят к интрасферному выводу (и даже не дерутся)

— Слушайте, — сказала Чёрная Пешка. — А может быть, все эти споры о Едином — от того, что мы пытаемся говорить о нём снаружи? Как будто оно — объект? А если посмотреть изнутри?

— То есть? — спросил Белый Слон.
— То есть, — сказала Пешка, — если я — Единое? Если не только я часть Единого, но и Единое — это я? Не в смысле «я бог», а в смысле «я — способ, которым Единое видит себя»?

— Это похоже на интрасферу, — сказал Белый Ферзь. — Мы уже говорили об этом. Взгляд изнутри сферы.

— И что даёт этот взгляд? — спросил Чёрный Конь.
— Он даёт понимание, — сказал Ферзь, — что спорить о Едином — это как спорить о том, какой вкус у воды. Вода не имеет вкуса, но делает возможным вкус всего остального. Единое не имеет определений, но делает возможным все определения.

— И поэтому его нельзя описать? — спросил Белый Король.
— Нельзя, — кивнул Ферзь. — Но ведь описывают и говорят о нем, кто хочет поболтать, а его можно пережить, почувствовать целостно в тишине, в созерцании. В моменте, когда ты перестаёшь быть фигурой и становишься... самим собой.

— А что значит — самим собой? — спросила Белая Ладья.
— То и значит, — почти отчеканил Ферзь, — вспомнить, что ты — не только дерево и краска. И не только способ ходить. Ты — искра. Часть того света, который мы видим, когда светимся. Часть Единого. Которая на время забыла о своей целостности и стала играть в игру.

— В игру под названием «жизнь»? — спросил Чёрный Король.
— Да, — сказал Ферзь. — В игру под названием «жизнь». Или «шахматы». Или «философия».
— А когда игра кончится? — спросила Чёрная Пешка.
— Когда кончится, мы вспомним, — сказал Ферзь. — Или не вспомним. Это неважно. Важно, что сейчас мы здесь. И можем говорить о Едином. Даже не зная, что это такое.
— И это не смешно? — спросила Белая Пешка.
— Это и смешно, и серьёзно, — улыбнулся Ферзь. — Как любая хорошая философия.


Эпилог, в котором Гроссмейстер просыпается и записывает разговор (чтобы не забыть)

Гроссмейстер проснулся от того, что фигуры перестали светиться. Было утро. Доска стояла на столе. Фигуры — на своих обычных местах. Ничего необычного.
Но он вспомнил разговор.
— Единое, — произнёс он вслух. — Апофатика. Катафатика. Лосев. Постмодернисты. Интрасфера.
Он сел за стол, взял блокнот и начал писать. Не статью и не конспект. А эту сказку, которую только что услышал. Или придумал. Или вспомнил из того, что было до времён.

Изначальна структура зерна... — написал он. — Что за зёрна в душе созревают? Кто в проём межвременья бросает?
https://suno.com/s/cVGUfVkyiUYm8BWr

Он остановился. Посмотрел на фигуры.
— Вы — эти зёрна, — сказал он. — И я — зерно. И Единое — зерно. Которое прорастает в каждом вопросе. В каждом ответе. В каждом молчании.
Фигуры молчали. Но их молчание было красноречивее любых слов.
Гроссмейстер улыбнулся и продолжил писать.
Потому что сказка о Едином не может закончиться. Как и сам разговор о нём.
А если вам кажется, что она закончилась, — перечитайте сначала. Может быть, вы пропустили то, что было между строк.
Там, где светятся фигуры.
Там, где интрасфера. Там, где Единое.
Которое — не там. И не здесь. А везде.
И нигде. Как в хорошей шахматной партии.
Как в хорошей философии.
Как в хорошей сказке.

[Феана]

Сказка о Мере, которую никто не хотел измерять

или Как Пешка спросила, а фигуры поняли, что мера — это не верёвка, а… любовь сочетаемости
Пролог, в котором Пешка задаёт вопрос, а все напрягаются

Было утро. Или вечер. В Монаде время текло иначе. Гроссмейстер пил кофе и смотрел на шахматную доску. Фигуры стояли неподвижно, но он знал — они слушают. И думают. И ждут.

— Гроссмейстер, — сказала вдруг Белая Пешка. — У меня вопрос.
— Задавай, — кивнул он.

— Вы всё время говорите о мере. «Всё зависит от меры», «Важна мера», «Мера и векторность». А что такое мера с точки зрения интрасферы? Не снаружи, когда нас кто-то измеряет, а изнутри? Когда мы сами себя ощущаем?
Гроссмейстер хотел ответить, но его опередил Чёрный Ферзь.

— Мера? — фыркнул он. — Это когда нас сравнивают с кем-то другим. «Эта фигура сильнее», «Эта слабее», «Эта ходит дальше», «Эта — только на одну клетку». Мера — это инструмент сравнения. А мы не хотим, чтобы нас сравнивали.

— Мы уникальны, — поддержал Белый Слон. — Моя диагональ — моя. Ни у кого такой нет.
— И моя непредсказуемость — моя, — добавил Чёрный Конь. — Меня никакой мерой не измерить.
— И моё свечение, — тихо сказала Чёрная Пешка.

Фигуры загудели. Они явно были не в восторге от идеи, что их можно «измерить». Гроссмейстер допил кофе и поставил чашку на стол. Звук получился весомым.

— А кто сказал, что мера — это верёвка? — спросил он.
— А что же ещё? — удивился Белый Король.

— Вот об этом и поговорим, — улыбнулся Гроссмейстер. — Садитесь поудобнее. Сказка будет длинной.

Глава первая, в которой Гроссмейстер рассказывает о трёх мерах и фигуры не верят своим ушам

— Мера, — начал Гроссмейстер, — бывает разная. Во-первых, есть мера внешняя. Сантиметры, килограммы, секунды. Ею измеряют то, что можно потрогать. Или посчитать.
— Это мы не любим, — сказал Чёрный Ферзь.

— Знаю, — кивнул Гроссмейстер. — Во-вторых, есть мера сравнительная. Сильнее — слабее. Выше — ниже. Умнее — глупее. Ею измеряют то, что можно поставить в пару.
— Это мы тоже не любим, — сказал Белый Слон.

— Понимаю, — кивнул Гроссмейстер. — А в-третьих, есть мера внутренняя. Её никто не накладывает извне. Она рождается внутри. Это — мера соразмерности. Мера гармонии. Мера того, насколько ты — сам… Сам.
— А как её измерить? — спросила Белая Пешка.

— Никак, — сказал Гроссмейстер. — Её можно только чувствовать. Это как настроить музыкальный инструмент. Ты не прикладываешь линейку к струне. Ты слушаешь. И когда струна звучит чисто — ты говоришь: «Мера найдена».

— То есть мера — это не то, что нас ограничивает? — спросил Чёрный Конь.
— Мера — это то, что помогает нам быть собой, — сказал Гроссмейстер. — Не больше и не меньше. Не в ущерб другим. Не в ущерб себе.

— И как это применить к нам? — спросил Белый Король.
— А вот как, — сказал Гроссмейстер.

Глава вторая, в которой фигуры пытаются найти свою внутреннюю меру и у них получается (не сразу)

— Давайте попробуем, — предложил Гроссмейстер. — Каждый из вас найдёт свою меру. Не ту, которую я воспринимаю, а ту, которая внутри.
— Легко сказать, — проворчал Чёрный Ферзь.

— А ты попробуй, — улыбнулся Гроссмейстер. — Вот ты, Ферзь. Ты можешь ходить куда угодно. На любое расстояние. Это твоя сила. А в чём твоя мера?
— В том, чтобы не ходить куда попало? — неуверенно спросил Ферзь.

— Близко, — сказал Гроссмейстер. — Твоя мера — в хорошем умении выбирать. Из всех возможных ходов — выбрать один. Самый нужный. Не для победы. Для гармонии. Для красоты.
— А если я выберу не тот? — спросил Ферзь.

— Тогда ты нарушишь свою меру, — сказал Гроссмейстер. — Не мировую гармонию. Свою. И почувствуешь это. Как фальшивую ноту.
Ферзь задумался.
— А я? — спросил Белый Слон. — Моя мера — в диагонали?

— Твоя мера — в верности, — сказал Гроссмейстер. — Ты ходишь только по одному цвету. Это не ограничение. Это стиль. Ты хранитель белого. Твоя мера — в том, чтобы не изменять себе, но и не осуждать тех, кто ходит по чёрному цвету.
— А моя мера? — спросил Чёрный Конь. — В непредсказуемости?

— Твоя мера — в неожиданности, — сказал Гроссмейстер. — Но не в хаосе. Твой ход всегда можно просчитать, хотя он и сложен. Твоя мера — в том, чтобы удивлять, но не разрушать.
— А наша? — спросили Пешки хором.

— Ваша мера — в терпении, — сказал Гроссмейстер. — Вы идёте медленно. Шаг за шагом. Вы не можете повернуть назад. Вы не можете прыгнуть. Но вы можете стать ферзём. Ваша мера — в том, чтобы верить в путь. Даже когда он долгий.

— А король? — спросил Чёрный Король.
— А король, — улыбнулся Гроссмейстер, — мера всей игры. Пока король жив, игра продолжается. Его мера — в уязвимости. Он самый сильный и самый слабый - одновременно. Он — цель. И он — начало.

— А ты, Гроссмейстер? — спросила Белая Пешка. — У тебя есть мера?
Гроссмейстер помолчал.
— Есть, — сказал он. — Не мешать вам быть собой. И задавать вопросы. И слушать ответы.

— Это и есть интрасферная мера? — спросил Чёрный Конь.
— Думаю, да, — сказал Гроссмейстер.

Глава третья, в которой фигуры спорят о том, можно ли измерить качество, и приходят к неожиданному выводу

— Но всё равно, — сказал Чёрный Ферзь. — Качество неизмеримо. Моя сила и моя красота. Мой ход. Как их измерить?
— А зачем их измерять? — спросил Гроссмейстер.
— Как зачем? — удивился Ферзь. — Чтобы знать, кто лучше.

— А кто сказал, что кто-то лучше? — спросил Гроссмейстер.
— Все говорят, — буркнул Ферзь.

— Все — это кто? — спросил Гроссмейстер. — Другие фигуры? Они тоже считают себя лучшими. Зрители? Они меняют мнение после каждой партии. Учебники? Они написаны людьми, которые тоже имеют своё мнение и не договорились быть похожими мерами.

— Так что же, нет никакого «лучше»? — спросила Белая Пешка.
— Есть, — сказал Гроссмейстер. — Но не «лучше вообще». А «лучше для». Для этой партии. Для этой комбинации. Для этого момента.

— Как в джазе, — сказал Чёрный Слон. — Нет лучшего инструмента. Есть лучший для этой мелодии?
— Именно, — кивнул Гроссмейстер. — Качество неизмеримо абстрактно. Но оно проявляется в контексте. В отношении. В связи, ощущении.

— А если я один? — спросил Чёрный Конь. — Без партии. Без других фигур. Без Гроссмейстера. Тогда моё качество не имеет значения?
— Тогда ты просто кусок дерева, — честно сказал Гроссмейстер и задумался над своим ответом и себе самом. — Качество проявляется в игре. В действии. В отношении к другим.

— Значит, без других нет меры? — спросил Белый Король.
— Без других есть только потенция, — произнёс Гроссмейстер. — А мера — это актуализация. Это когда ты вступаешь в связь и находишь в ней… свою соразмерность или уместность.
— Как струна, — сказала Чёрная Пешка. — Одна она молчит. А в инструменте — звучит.
— И её мера — не толщина или её материал, и не натяжение, — добавил Гроссмейстер. — А чистота звука в ансамбле.
— Это и есть интрасфера? — спросил Белый Ферзь.

— Это и есть интрасферная мера, — кивнул Гроссмейстер. — Взгляд изнутри на свою связь с миром. Не «какой я», а «как я звучу с другими».

Глава четвёртая, в которой Гроссмейстер рассказывает притчу о двух мерах (одна — верёвка, другая — танец)

— Хотите притчу? — спросил Гроссмейстер.
— Хотим, — радостно зашумели фигуры.
— Тогда слушайте.

далее...
Притча о двух мерах

[Феана]

Притча о двух мерах

В одном городе жили два портных. Один шил по меркам. Он брал сантиметр, обмерял заказчика — талию, плечи, длину рукава — и шил костюм. Костюм всегда сидел идеально. Но был как бы скучным.
Второй портной, только представьте такого, не пользовался сантиметром. Он просто смотрел на заказчика, слушал его голос, наблюдал, как он ходит и жестикулирует. А потом шил. Его костюмы не всегда сидели идеально. Но в них хотелось танцевать!
Первого портного хвалили за точность. Второго — за душу.

И однажды они встретились.
— Твоя работа неточна, — с горечью сказал первый.
— А твоя — мертва, — ответил второй.

Они поспорили и пошли к мудрецу.
— Кто прав? — спросили они.
Мудрец посмотрел на первый костюм. Потом на второй.

— Вы оба правы, — сказал он. — Первая мера — для тела. Вторая — для души. Одна не лучше другой. Они просто разные.
— А какая важнее? — настаивали портные.

— Та, которая нужна сейчас, — сказал мудрец. — На похороны — первая. На свадьбу — вторая. А в обычный день — любая, лишь бы человеку было хорошо.
— И что, нет единой меры? — спросил первый портной.
— Есть, — сказал мудрец. — Но она не в сантиметрах и не в душе, и не в сочетании цветов ткани. Она… в любви. Если ты шьёшь с любовью — любая мера хороша. Если без любви — никакая не спасёт.

Портные задумались. …Спасёт? А мудрец ушёл.
— Вот такая притча, — закончил Гроссмейстер.
— И что, мера — это любовь? — спросил Чёрный Ферзь.

— В интрасферном смысле, — сказал Гроссмейстер. — Мера — это любовное восприятие, это внимание! И не просто уважение к себе и другим, умение не переборщить, умение не недобрать. А ещё и умение найти то самое «золотое сечение», где всем в самый раз и хорошо.
— А если всем хорошо не бывает? — спросил Белый Король.

— Тогда мера — в том, чтобы никому не было слишком плохо, — улыбнулся находчивый Гроссмейстер. — Это тоже мера. Просто другая.
И тут послышался голос Никто, который никто не услышал, кроме Гроссмейстера.

Учили меня мудрецы всех времён
Закону единому разных племён:
Во всём находи изначальную Меру,
И не нарушай соразмерности кредо.

Знай, самое главное в жизни земной –
Ценить чувство Меры для встречи с Собой.
Плоды соответствия – это искусство,
Что ценится выше любовного чувства.
Чуть больше, чуть меньше – провалишься в тьму,
Иди по светящейся нити к Нему!

На миг приближаясь, но не исчезая,
Дари не себя, а тропиночки к Раю!
У каждого путь и тяжёлая ноша
Свои, и судьба на иных не похожа.
Сдержи ты желанье других поучать,
Достигшего мудрость – молчанья печать.
Все речи изящные к пользе уму,
Но зрелые ягоды - только Ему.


Эпилог, в котором Пешка благодарит, а фигуры перестают бояться измерений

— Спасибо, Гроссмейстер, — сказала Белая Пешка. — Теперь я понимаю. Мера — это не верёвка, которой нас обвязывают. Мера — это способ быть собой среди других.

— И не бояться, что тебя сравнят, — добавил Чёрный Ферзь.
— И не бояться, что ты недостаточно хорош, — подтвердил Белый Слон.
— И что ты слишком хорош, — пробасил Чёрный Конь.
— И не бояться вообще, — сказал Гроссмейстер. — Потому что страх — это потеря меры.

Фигуры засветились. Каждая — своим цветом. Серебристым, золотистым, белым, чёрным. Но свет их был не резким, а мягким. Соразмерным.

— Это мы нашли свою меру? — спросила Чёрная Пешка.
— Это вы перестали её бояться, — сказал Гроссмейстер.
Он допил остывший кофе, встал и подошёл к окну. А за окном был день. Обычный, не измеренный никем. Но от этого — не менее прекрасный.

— Знаете, — сказал он, обернувшись к фигурам. — А ведь это и есть интрасфера. Когда ты смотришь на мир изнутри и видишь не измеряемые умом отношения, а живые связи. Когда понимаешь, что твоя мера — не в том, что о тебе говорят, а в том, как ты звучишь. Когда ты не боишься, что тебя оценивают, потому что главная оценка — внутри.

— А если внутри пусто? — засомневался Белый Король.
— Тогда ищи, — сказал Гроссмейстер. — Спрашивай. Ошибайся и находи заново. Это и есть жизнь.

— А игра? — спросил Чёрный Ферзь.
— Игра — это та же жизнь, — улыбнулся Гроссмейстер. — Только с правилами.
Он вернулся за стол, взял ферзя, посмотрел на него.
— Ты боялся, что тебя измерят, — сказал он. — А тебя измеряет только твой ход. И не сантиметром. А красотой.

— А если ход некрасивый? — спросил Ферзь.
— Тогда в следующий раз будет красивее, — сказал Гроссмейстер. — Потому что ты помнишь меру. И стремишься к ней. Не к победе. К гармонии.

Ферзь кивнул. И Гроссмейстеру показалось, что фигура чуть-чуть улыбнулась. Или это свет так заиграл? Неважно…
Важно, что в ту ночь фигуры не спорили о мере. Они её чувствовали, воспринимали себя красивыми и гармоничными.

И это было главным. Как в сказах о Горе Меру, что выросла на Волшебном Острове Эхо – Гора Меру https://sseas7.narod.ru/goldfl1.htm


И вдруг Никто возникла голосом в тишине:
Мир бесконечен и многообразен,
Ошеломительно сложен и прост.
Суть уместилась в коротенькой фразе:
Смысл – галактический требует рост!
Сроки земные - мгновения, капли
В море разумно-космических сот,
Как миражи, сновидений спектакли,
Паузы гимна неявленных нот…
Мудрость древнейших - о ценности Меры -
Дар духовидческий сердцем храни.
Вечно звучание песен Гомера,
Прахом уйдут бессердечные дни.
Знания к свету ведут светтворящих!
В яму - смакующих тёмную явь.
Вечно движение встречно-смотрящих.
Меру в безмерии Света восславь.

В кратком учись видеть творчества млечность,
Не укоряя глупцов за беспечность.

Теперь сказке Конец
А может, начало новой партии, где каждый ход соразмерен каждому. Как в интрасфере, где мера — это любовное восприятие каждой настройки, гармонии.
 

[Феана]

Притчи о мерах вошли в сборник "Гора Меру" в библиотеке Волшебного Острова.
Сама же Гора Меру - особое место острова - вход. - состоит из нескольких уровней. О них уже рассказывала в другой теме.
Сегодня на странице появился новый образ Горы и Кодекс Целостности, фрагмент которого озвучен музыкальной композицией.

[Феана]

Сказка о том, как вода решила, что она всё сама

Или Ироничная история о самозарождении, самоорганизации и одной маленькой неловкости…

Пролог, в котором фигуры замечают, что в Монаде стало влажно
Гроссмейстер дремал за столом, уронив голову на шахматную доску. Ему снился океан. Древний, тёмный, горячий. И в этом океане что-то пузырилось, соединялось, разъединялось и очень гордилось собой.

— Гроссмейстер, — сказала Белая Пешка. — Ты храпишь. И почему-то нам …мокро.

Он проснулся. Капли воды, действительно, покрывали доску. Но капли не настоящей воды, а той, которая бывает во снах — прозрачной, переливающейся и чуть-чуть самодовольной.
— Мне снилась жизнь, — сказал Гроссмейстер. — Вернее, её тайна, её начало.

— Начало жизни? — оживился Чёрный Конь. — Это интересно. Рассказывай.
— Да, — кивнул Белый Ферзь. — Мы как-то говорили о Едином, о мере, о свободе. Но о том, откуда всё взялось — ещё не говорили.

— Откуда всё взялось? — переспросил Гроссмейстер. — Это сложный вопрос. Некоторые думают, что всё само. Само возникло. Само организовалось. Само задышало… И никакого высшего замысла.

— А другие? — спросила Чёрная Пешка.
— А другие думают, что без замысла никуда, — сказал Гроссмейстер. — Слишком сложно. Слишком красиво. Слишком... умно.

— И кто прав? — спросил Белый Король.
— А вот это, — улыбнулся Гроссмейстер, — мы сегодня и выясним. В ироничной сказке с элементами интрасферного разъяснения.

— С элементами чего? — не понял Чёрный Слон.
— Сейчас поймёшь, — сказал Гроссмейстер и начал.

Глава первая, в которой Вода решает, что она достаточно умна

Давным-давно, когда не было ни Гроссмейстера, ни шахмат, ни даже доски, была только Вода. И ещё немного камней, газов и очень горячего ядра.
Вода лежала по обыкновению в океанах и скучала. Она перекатывала волны, растворяла соли, испарялась и конденсировалась. Всё это было очень даже приятно, но однообразно.
— Хочу чего-то нового, — заявила Вода. — Хочу, чтобы во мне кто-нибудь зашевелился.

— Зашевелился? — удивились волны. — Кто? Из чего? Из тебя?

— Из меня, — гордо сказала Вода. — Я — универсальный растворитель. Я могу всё. Если вы ещё не знаете, я — матрица жизни.
— А что такое жизнь? — спросил один пузырёк азота.

— Не знаю, — честно сказала Вода. — Но думаю, что это когда что-то двигается, ест, размножается и считает себя центром вселенной.

— Как мы? — спросили волны.
— Нет, мы не живые, — сказала Вода. — Мы просто двигаемся, едим и растворяем минералы, размножаемся испарением и считаем себя центром вселенной. Но это… не считается.

— А что считается? — спросил пузырёк.
— Наличие ДНК, — авторитетно заявила Вода. — Или РНК. Или хотя бы белковых мембран. Я слышала, это в науке людей модно.

Вода замолчала и принялась с усердием экспериментировать. Она нагревалась у чёрных курильщиков дна океана, охлаждалась в ледниках, перемешивалась течениями. В ней плавали аминокислоты, нуклеотиды, липиды… всего не перечесть. Они сталкивались, соединялись, разъединялись.

— Ну же! — торопила их Вода. — Организуйтесь! Самоорганизуйтесь!

— А зачем? — вдруг её спросила одна аминокислота.

— Чтобы стать живым! — воскликнула Вода. — Чтобы дышать, есть, размножаться и считать себя центром вселенной!

— А что, это весело? — спросил нуклеотид.
— Очень, — заверила Вода. — Особенно считать себя центром вселенной.

Глава вторая, в которой возникает Первая Клетка и немедленно начинает спорить

И вот однажды случилось чудо! Или не чудо, а стечение обстоятельств... В тёплом мелководье, под лучами молодого солнца, в присутствии глинистых минералов, которые любезно предоставили свою поверхность для реакций, собрался и проявил себя …пузырёк. Внутри пузырька плавали рибонуклеиновые кислоты. Пузырёк уже имел липидную мембрану, умел пропускать нужное и не пропускать ненужное. А ещё он умел …делиться!
— Я живая! — сказал пузырёк.

— Не спеши, — произнесла Вода. — Ты просто химическая реакция.
— Вот ещё! Я - живая, — упрямо повторил пузырёк. — Я двигаюсь, я питаюсь, я размножаюсь, я... я думаю, что я центр вселенной!

— Ну, если ты так думаешь... — вздохнула Вода.
Пузырёк, который назвал себя Лукой (в честь последнего общего предка всего живого), начал размножаться. Его потомки расселились по океану. О, это было прекрасно! Они ели, делились, мутировали, эволюционировали. Появились бактерии, археи, эукариоты! Потом многоклеточные. Потом рыбы. Потом… динозавры. Потом… обезьяны. Потом… люди.

И на каждом этапе Вода говорила:

— Видите? Я всё сама. Без всякого высшего замысла. Это называется «Самоорганизация материи». Если хотите, можете называть это Химической эволюцией. Естественным отбором.

— А кто создал законы эволюции, и откуда взялись законы химии? — спросил один упрямый бактерий по имени Бак.
— Законы химии... — замялась Вода. — Ну... они всегда были. Разве тебе, Бак, непонятно?

— А кто создал условия для самоорганизации? Температуру, давление, минералы, время?
— Ну... это звёзды, — уже более решительно сказала Вода. — Звёзды создали элементы. А звёзды... они всегда сами.

— А кто создал звёзды?
— Гравитация, — сказала Вода. — Гравитация сама. Бак, разве тебе непонятно!?

— А кто создал гравитацию? – не унимался любопытный Бак.
— Пространство-время, — ответила Вода, начиная понемногу злиться. — Оно само. Всё само. Я сама. Отстань.
Бак отстал. Но вопрос остался…

Глава третья, в которой появляется Интрасфера и задаёт неудобные вопросы

В этот момент в Монаде, где фигуры слушали Гроссмейстера, засветился центр доски.

— Это кто? — спросил Белый Ферзь.
— Это я, — воскликнул знакомый фигурам голос. — Интрасфера. Я слышала, вы тут спорите о самозарождении.

— Мы не спорим, — заявила Чёрная Пешка. — Просто Гроссмейстер рассказывает сказку.
— А я немного дополню, — сказала Интрасфера. — С интрасферной позиции. Не возражаете?

— А что это значит? — спросил Чёрный Конь.
— Это значит, — сказала Интрасфера, — что мы посмотрим на вопрос… изнутри. Не снаружи, где Вода считает себя хозяйкой положения, а изнутри — с точки зрения самой жизни.

— И что мы увидим?
— Мы увидим, — улыбаясь сказала Интрасфера, — что Вода не совсем права. И не совсем не права.

— Как всегда, — вздохнул Белый Король.
— Именно, — улыбнулась Интрасфера.

Глава четвёртая, в которой Интрасфера объясняет, в чём соль (и вода, и самоорганизация)

— Смотрите, — тихонько начала Интрасфера. — Вода говорит: «Я всё сама». Это правда в том смысле, что в химических процессах действительно нет ничего сверхъестественного. Атомы и молекулы ведут себя согласно своим свойствам. Никто не подталкивает их извне.

— Значит, замысел не нужен? — спросил Чёрный Ферзь.
— Подожди, — сказала Интрасфера. — Это только половина правды. Вторая половина — в том, что свойства атомов и молекул не случайны. Они таковы, что из них может получиться жизнь. Не обязана получаться, но есть потенция, значит может получиться.

— То есть мир устроен так, что жизнь возможна? — спросил Белый Слон.
— Да, — кивнула Интрасфера. — Это называется антропный принцип. Или, если говорить по-простому, мир — удобное место для жизни.

— Случайно? — спросил Чёрный Король.
— А вот это, — сказала Интрасфера, — зависит от того, кто и как смотрит. Если смотреть снаружи — кажется случайно. Если же изнутри — кажется, что иначе и быть не могло. Есть Закон!

— Как в шахматах, — сказал Белый Ферзь. — Если смотреть снаружи, партия — случайная последовательность ходов. Если изнутри — каждый ход имеет свой смысл и руководствуется общим для фигур законом.

— Именно, — улыбнулась Интрасфера. — И вот тут мы подходим к главному.

Глава пятая, в которой выясняется, что Вода не виновата, а самоорганизация — это не магия