Путь в Шамбалу

[Анайка]

238 САМКХЬЯ КАРИКА ИШВАРАКРИШНЫ
Проявленное, феноменальный мир или «изменяющееся поле деятельности», — единственное, что объективно познаваемо. Обычно это последнее, из-за его осязаемой конкретности, считается реальностью. Его можно почувствовать, измерить, проанализировать. Непроявленное, основа этого мира форм, и Познающий, его свидетель, остаются вне поля зрения. Их существование лежит за пределами области объективного опыта.
Я (Пуруша) и Первичная Материя (Пракрити) образуют основу личности или индивидуального Я. В нем они смешиваются друг с другом, и одно выглядит как другое. По крайней мере, так это выглядит в невежестве. В этой путанице лежит источник всех страданий. Мундака Упанишада использует образ двух крылатых друзей: «Две неразлучные, прекрасно оперенные птицы, обе с одним и тем же именем, свили гнездо вместе на одном дереве. Одна ест сладкие и кислые плоды. Другая смотрит, не съедая». Человек ищет свое удовлетворение в плодах, которые висят на мировом дереве. Таким образом Я, которое является его истинным осуществлением, ускользает от него. Если бы он увидел другое, то «он был бы освобожден от всех страданий». Первичная Материя кажется сознательной, в то время как это качество присуще именно Я. Я кажется активным, физическим Я, которое создает мир и имеет всевозможные переживания, тогда как на самом деле оно является лишь свидетелем всего этого. Эта смена ролей создает вводящую в заблуждение двойственность в человеке. Связан ли он с миром или он свободен? Санкхья Карика описывает отношения между Я и Первичной Материей как отношения хромого и слепого человека. Стихи 20 и 21 сначала рассказывают о том, как они запутываются: «То, что не сознательно (Первичная Материя), кажется наделенным сознанием. Аналогично, то, что пассивно и неподвижно (Я), кажется активным и вовлеченным». Притча из традиции Санкхья показывает, как эти двое распутываются и обретают освобождение. Двое людей, один слепой (Первичная Материя), а другой хромой (Я), путешествуют по отдельности и с разных сторон через темный лес (мир). Затем случается, что бандиты (невежество) нападают на них и грабят их имущество. Опечаленные и обездоленные, они бродят вокруг, пока друг друга не встретят. После некоторых раздумий они решают продолжить путь вместе, потому что самостоятельно, каждый со своим собственным увечьем, они не смогут найти дорогу из опасного леса. Хромой сидит на плечах слепого и с этой высоты видит путь, по которому они должны идти. Слепой послушно следует указаниям хромого. Когда их освободительное путешествие заканчивается и лес остается позади, они прощаются и каждый идет своей дорогой

[Анайка]

Март, 24е
..Теперь главное не тратить даром силы и в действии дождаться срока.
Можно узнавать сроки народов по волнам понимания.
Там где видимое неверие, там уже близка жатва Господня.
Но где лицемерное благолепие, там Меч готов.
Пример Савла будет назиданием.
Теперь в день готового праздника Мы понимаем, как самый
бродяга оборванец сможет явить подвиг и как ХИТОН может покрывать
смердящие язвы. Так видим Новое деление Мира.
Можно многое простить оборванцам, но слепота золотых палат,
не может опустить чашу справедливости.
Могу шепнуть вам, что Ваша готовность, явлена Нам среди серебрянных волн.
Урусвати шлёт тебе привет на земле, где дождались Мысли Новой..
Когда Уч. К.Х. был учителем Вишну и правительница страны (Ур)
готова была признать Единого Бога..

[Анайка]

Учу моих самых доверенных сущности построения храма среди самых неверящих.
На местах ссылки мы начинаем Храм.
Учение новых возможностей жизни привлечёт практичные головы
И когда явление будет возможно, оно будет принято, как фотография на расстоянии.
Приятно сознавать, как два мира соединяются на глазах человечества.
Условие чистоты духовной будет познано как материальное понимание жизни.
И снова как в древнейшие времена жречества, но в применении народном заблестит огонь познания.
Главное надо привести в движение силы природы видимой и мощь невидимых источников.
Согласить можно легко аппарат науки видимой - с проводами мира высшего.
Например слышание легко поймётся, как всепроволочный телефон, который скоро будет установлен.
Если беседа через "престол" будет понята , как телеграф. Но именно тогда обратят внимание
на различное качество сообщений, и сравнивая особенности посредника поймут практичность духовности.
Как фотография никогда не заменит творчества, так никогда физический аппарат не заменит духовность.
Можно находить особый вред феноменов, как теперь согласен Хирониус (ЕПБ)
Ибо разряд насильственно скопленной материи порождает ненавистную атмосферу
мятущихся электронов. Можно утверждать что опыт с Теософией дал бы гораздо ценнейшие последствия
без ненужных превращений. Вот почему так спешим оторвать вас от этой ступени.
Ничто так не поражает организм, как ненужные феномены.

Март 22 - ночь записи нет - Вечер -Беседа
Я радуюсь видеть как молнии прозрений народного блага сверкают среди мыслей ваших.
Нужно бросать в пространство эти мысли.
Когда Урусвати наполняет атмосферу нужными решениями, как явления чудесного сада творится.
Если бы каждый день уделять полчаса будущему!
Истинное приветствие наше получит костёр ваших помыслов.

Из дневников записей ЕИР т3 разворот 52-53

[Анайка]

Представьте себе Землю, наполненную беспроволочными станциями, но лишь некоторые будут высокого напряжения, только они могут направлять жизнь планеты.
Точно также существуют духи высокого напряжения, сложившие свои аккомуляторы в преждних проявлениях. Отличительная черта их будет твёрдое сознание нерастворимости своего внутреннего Я. И к станции большого напряжения примыкает сеть мелких станций, принимающих постоянные волны.
Так дух высокого напряжения питает окружающих , как одинокая Опора, царящая над пространством. Оттого люди притягиваются с малых лет к таким сооружениям, дабы отегощать их.
Учитель видит новые возможности и пожар степи гонит всадников в одном направлении.
Учитель указывает - можете спокойно идти, - впереди новые грани. Новые люди дадут новые опоры.
Луч мой не перестанет касаться вас и когда нужно уйти вам, луч устремится за вами.
Думаю, можно не томиться предчувствиями, ибо кругом вас так много токов и надо привыкнуть к этим волнам.
Так же, не надо томиться записями, можно схватить лишь суть, которая иногда передаётся одним словом.
Как часто сразу понимаешь степень сказанного!
Только вы можете понять красоту Плана и всю новость непреложности Нашего вмешательства в жизнь планеты.
Подобно шагали лишь в дни создания лучших культур.
Между запыленными маргаритками возносится нимфея небесного пурпура.
Лучше жить около невинного цветка, ибо земные цветы единственная связь живая земли с небом.
Когда чувства сгорают , начинается истинное знание духа.

[Анайка]

Учитель может любить вас.
Лучше можете рассказать о Моём желании видеть всех на работе.
Надо напрячь ауру, она не может расти иначе.
Надо ясно понять насколько лучи небесные бесполезны,
если от нервных центров не встречены эманацией.
Говорил уже об онемении языка и о сломанных руках, -
Вот последствия невинного воздействия без земного ответа.
Сказал сначала о бесполезности лучей при несоответствии эманаций.
Усталость и раздражение могут лишить нужного послания.
Надо уметь поверх ощущений дойти до Нас.

[Анайка]

Явите понимание, явите понимание,явите понимание великой задаче, возложенной на вас.
Учитель, учитель,учитель просит понять смысл момента.
Только слепой не видит значения общения со мною!
Только малолетний может предлагать отложить
посещение Майтрейи.
Смысл момента в неотложности и каждая капля озона Братства должна быть ловима.
Одним только прочтённым приказом не дойти.
Дух лишь может расти, когда обоюдно ткётся
нить восхождения.
Дух никогда не может подняться без уважения к Руководителю.
Надо понять все элементы уважения.
Лучше сократить время за пищей, но отдать их мне.
Мне ли упрашивать? Не слишком ли по-царски дано Мною? Судим по мыслям. Конечно перед Мартрейей мы могли бы иметь другую беседу. Теперь для вас, которых считаем полнопреданными.
Будда показал, что монахи отказавшиеся от собственности, лучшие люди.
Христос дал завет общины. Майтрейя есть осуществление общины. Община, конечно, является условием прихода Майтрейи.
Конечно не надо думать, что весь мир может стать немедленно общиной, но Майтрейя есть завоевать и противники будут поражены в щите своём.
Христос нашёл лишь 12 рыбаков.
Теперь возьму умученных явлением явной пошлости,
ещё умученных смертью духа.
Умученных самомнением глупых, умученных ветхостью
предрассудков. Умученных, умученных,умученных приду поднять. Скажите Майтрейя идёт!

[Анайка]

Например, предположим,кто-то одолжил оружие у друга, будучи ещё в здравом уме, и этот друг приходит просить его обратно, сойдя с ума. Разве все согласятся, что в таком случае возвращать оружие неправильно? Тот, кто так поступает, поступает неправильно, и лучше не говорить всю правду человеку в таком состоянии.

— Верно, — сказал он.
— Тогда «говорить правду и вернуть взятое» — не совсем верное определение справедливого поведения.
— Конечно, Сократ, — перебил Полемарх, если
верить Симониду.
— Хорошо, — сказал Кефал, — я предоставляю тебе этот разговор,
ибо мне теперь нужно совершить жертвоприношение.
— Итак, — сказал я, — Полемарх наследует этот разговор от тебя? «Да, конечно», — ответил он, смеясь, и затем отступил к алтарю. «Тогда скажите мне, как продолжателю этой дискуссии, что Симонид говорит о справедливом поведении. Ведь вы, судя по всему, с ним согласны».

«Он говорит, что справедливость заключается в том, чтобы воздать каждому то,
что он им должен», — ответил он. Он, на мой взгляд, сформулировал это очень точно.
«Конечно, нелегко жить в соответствии с утверждениями
«Прошу прощения за Симонида, – сказал я, – ведь он – учёный и
выдающийся человек». Что именно он имеет в виду, тебе, Полемарх, несомненно, будет ясно, но мне это совершенно непонятно. Конечно, он не имеет в виду то, о чём мы только что говорили:
что следует вернуть вещи, переданные в доверительное управление,
если тот, кто придёт за ними, не в здравом уме. Однако
владелец ведь имеет на них право, не так ли?

- Да.
– Но их, конечно, не следует возвращать, если он
попросит их, будучи не в здравом уме.
– Верно, – сказал он.
– Тогда Симонид, очевидно, имеет в виду нечто иное, говоря «отдать каждому
должное».
– Конечно, он имеет в виду нечто совершенно иное, – сказал он. – Ведь он считает,
что друзья должны приносить друг другу добро, а не
вред.
«Понимаю», — сказал я. «Вы имеете в виду: тот, кто должен золото
владельцу, не должен возвращать этот долг, если это имеет пагубные последствия для обеих сторон,
по крайней мере, если они друзья». Разве не это говорит Симонид?

«Конечно».
«А что, если они враги? Должен ли долг тогда
всегда быть возвращен?»

«Да, конечно», — сказал он. «Но я думаю, что враги должны друг другу только одно:
страдание!»
«Похоже, Симонид окутывает своё определение справедливости поэтическим туманом», — сказал я. Видимо,
под справедливостью он подразумевал, что каждый воздаёт каждому то,
что ему предназначено,
но вместо этого он сказал: «то, что должен ему».»
«А что ещё вы думаете?» — спросил он.

«Ну», — ответил я. «Предположим, кто-то спросит его:
«Симонид, если существует медицина, то для кого она предназначена, какова её цель и чем ты обязан другим, практикуя её?» Как ты думаешь, каков был бы его ответ на этот вопрос?
— Конечно, это наука, которая назначает телу лекарства, пищу и питьё, — сказал он.
— А если существует кулинария, то для кого она предназначена, какова её цель и чем ты обязан другим, практикуя её?
— Приготовление пищи делает еду вкусной.
— Хорошо, продолжим. Если существует справедливое поведение,
кому оно должно приносить пользу и какова его цель?
— Рассматривая только что приведённые примеры, можно сказать, что такое поведение должно приносить пользу друзьям и несчастье врагам.
— Значит, по мнению
Симонида, делать добро друзьям и вред врагам — справедливо?
— Думаю, да.
– Кто лучше всего может помочь больным друзьям и навредить больным врагам, исцелив одного и усугубив болезнь другого?
– Врач.
– А кто лучше всего может помочь или подвергнуть опасности моряков, когда в море грозит беда?
– Шкипер.
– А что же насчёт справедливого человека? Как ему следует действовать, какую цель преследовать, чтобы максимально помогать друзьям и максимально мешать врагам?
– Мне кажется, он должен быть союзником друзей и сражаться с врагами.
– Да, но здоровым людям, дорогой Полемарх, врач бесполезен.
— Верно.
— Людям, которые не в море, капитан мало нужен.
— Нет.
— А если нет войны, то справедливый человек тоже бесполезен?
— Конечно, нет.
— Значит, справедливость полезна и в мирное время.
— Конечно.
— Но ведь и земледелие тоже полезно, не так ли?
— Да.
— Для сбора урожая, конечно.
— Да.
— И сапожное дело?
— Это тоже полезно.
— Для изготовления обуви, полагаю, вы скажете.
— Именно.
— Скажите, а для чего справедливость нужна в мирное время?
— Заключать соглашения, Сократ.
— Под соглашениями ты имеешь в виду совместные предприятия или что-то ещё?
— Совместные предприятия, конечно.
— Справедливый человек — хороший и полезный товарищ для игры в шашки, или игрок в шашки?
— Игрок в шашки.
— Справедливый человек полезнее и лучше кладёт кирпичи и камни, чем подрядчик?
— Конечно, нет.
— Но в каком совместном предприятии лучше сотрудничать со
справедливыми людьми, чем с цитристом?

Не в цитре, ибо цитрист в этом деле лучше.
— В денежных делах, я думаю.
— За исключением, пожалуй, Полемарх, случаев, когда речь идёт о деньгах,
когда можно вместе купить или продать лошадь. Тогда
я бы предпочёл иметь рядом эксперта по лошадям. Не правда ли?
— Это само собой разумеется.
— А когда дело доходит до покупки корабля, то судостроитель
или шкипер.
— Думаю, да.
— Когда люди тратят золото или серебро вместе, когда справедливый человек полезнее другого?
— Когда его нужно беречь, Сократ.
— Ты имеешь в виду: когда им никто не пользуется, и он просто
лежит без дела?
— Конечно.
— Значит, если деньги больше не нужны, то справедлива ли
справедливость?
— Вот к чему всё сводится, да.
— И даже когда садовый нож нужно хранить в безопасности,
справедливость полезна обществу и отдельному человеку.
Но когда нож используется, знание
виноградарства, не так ли?
— Без сомнения.
— Ты, конечно, также говоришь, что для хранения
щита и лиры, без их использования,
справедливость полезна, а когда они используются, то и военное искусство
и музыка?
— Конечно.
— Значит, во всех остальных случаях справедливость также
бесполезна, когда что-то используется, и полезна, когда оно не используется,
не так ли?
— Похоже на то.
— Тогда справедливость не может быть чем-то особенным, моя дорогая,
если она, по-видимому, полезна только для Вещи, которые не служат никакой цели. Но теперь: разве тот,
кто умеет хорошо бить кулаками или
в чём-то подобном, не является также и тем, кто лучше всех уклоняется от ударов?
— Конечно.
— И разве тот, кто хорошо защищается от болезней, не знает также, как незаметно заразить кого-то болезнью?
— Думаю, да.
— Другой пример: тот, кто умеет
хорошо охранять военный лагерь, может также хорошо пробраться во вражеский лагерь
и тайно раскрыть его планы и действия.
— Конечно.
— Значит, если кто-то отлично охраняет, он может и
хорошо воровать.
— Похоже на то.
«Значит, если справедливый человек умеет хранить
деньги, он также умеет их красть».

«Вот и вывод из рассуждения», — сказал он.

«Поэтому, похоже, справедливый человек — это, в конечном счёте, своего рода вор. Возможно, ты узнал это от
Гомера. В конце концов, он также высоко отзывается
об Автолике, дяде Одиссея по материнской линии, когда говорит, что тот превзошёл всех людей в воровстве и нарушении слов. Так что, по вашему мнению, Гомер и Симонид, справедливость, по-видимому, является своего рода искусством воровства,с пониманием того, что это приносит пользу друзьям и вредит врагам. Разве ты не это говоришь?»

«Нет, не это», — сказал он, — «но, клянусь Богом, я не помню, что я
говорил. Однако я утверждаю одно: справедливость
приносит пользу друзьям и вредит врагам».
— Под друзьями вы подразумеваете всех тех, кто кажется достойным этого имени, или тех, кто действительно достоин, даже если иногда кажется, что это не так? Тот же вопрос применим и к врагам.
— Можно предположить, — сказал он, — что люди считают друзьями тех, кого считают хорошими, а врагами — тех, кого считают плохими?
— Люди иногда ошибаются в этом отношении, не так ли? Они часто считают достойными тех, кто таковыми не является, и часто случается и обратное.
— Это верно.
— В их глазах хорошие люди — враги, а плохие — друзья, верно?
— Конечно.
— Тогда они всё равно поступают справедливо, если служат плохим людям и плохо относятся к хорошим?
— По-видимому, да.
— С другой стороны, хорошие люди справедливы и не могут творить несправедливость.
«Это правда.
«Если твои рассуждения верны, то справедливо вредить людям,
которые сами и мухи не обидят.
«О нет, Сократ, — сказал он, — это был бы бессмысленный спор».
«Тогда справедливо ли плохо обращаться с несправедливыми людьми,
и помогать справедливым?» — спросил я.
«Да, это звучит гораздо лучше.
«Все те, кто несправедливо судят о людях, Полемарх,
потому поступают справедливо, когда плохо обращаются со своими друзьями, которые , в конце концов,
нехороши, и помогают своим врагам, которые хорошие люди. Таким образом,
Мы приходим к выводу, диаметрально противоположному нашей интерпретации слов Симонида.
«Конечно, — сказал он, — это верно. Но тогда нам придётся изменить отправную точку. Видимо, мы исходили из неверного определения понятий «друг» и «враг».

«Тогда какое же это было определение, Полемарх?»

«Что всякий, кто кажется ценным, — друг».

«На что нам это заменить?» — спросил я.
«Тот, кто не только кажется ценным, но и является ценным, — друг. Тот, кто кажется ценным, но не является таковым, — не друг. И именно так мы определяем понятие «враг».
«Если так выразиться, хороший человек всегда друг, а плохой человек всегда враг».

«Да».

«Итак, вы хотите, чтобы мы добавили что-то к нашему предыдущему
описанию справедливого поступка, которое было: «Справедливо
относиться к друзьям хорошо, а к врагам плохо». Теперь мы добавляем, что справедливо относиться к друзьям хорошо, если они хорошие, и к врагам
плохо, если они плохие. Верно?
«Ну, это, конечно, верно», — сказал он. «Вы правильно сказали».
«Может ли справедливый человек действительно плохо относиться к другому?» — спросил я.
«Конечно», — сказал он, — «это даже его долг, если его враги — плохие люди».
«Если вы плохо обращаетесь с лошадьми, они становятся лучше или хуже?
«Хуже.
«Лошадь хуже или собака хуже?
«Лошадь хуже.
«А если вы плохо обращаетесь с собаками, то собаки становятся хуже, а
не лошади хуже, верно?»
— Конечно.
— Разве это не относится и к людям, дорогой? Они ведь не становятся лучше, если с ними плохо обращаются, не так ли?
— Нет.
— Но хороший человек — это тот, кто поступает справедливо, не так ли?
— Конечно.
— Тот, кто плохо обращается с людьми, делает их ещё более несправедливыми,
чем они были.
— Видимо, да.
— Могут ли музыканты, сочиняя музыку, сделать других немузыкальными?
— Нет, это невозможно.
— Могут ли наездники научить других не ездить верхом, показывая им своё
навыки верховой езды?
— Нет.

-Могут ли справедливые люди, поступая справедливо, делать других несправедливыми? Короче говоря: могут ли добрые люди, поступая хорошо, делать других плохими?
-Нет, это невозможно.
-Так же и тепло не производит охлаждение, а наоборот.
-Да.
-И сухость не производит влажность, а наоборот.
-Конечно.
-Добрый человек не делает зло, а наоборот.
-Это очевидно.
-Добрый ли человек справедлив?
-Конечно.
-Справедливый человек никому не причиняет вреда,Полемарх, есть ли у него друг или нет. Но его противоположность, несправедливый, причиняет вред.
«Мне это кажется совершенно правильным, Сократ», — сказал он.
«Если кто-то сейчас говорит, что справедливо воздавать каждому должное, и тем самым справедливый человек должен причинять страдания своим врагам и помогать своим друзьям, то это говорит не мудрец, потому что это неправда. Стало ясно,
что справедливый человек никому не вредит».
«В самом деле», — сказал он.
«Поэтому мы с тобой восстанем», — продолжил я, — «если кто-то заявит,
что Симонид, Биант, Питтак или любой другой мудрый и просвещённый человек
сказал это. «Я готов поддержать тебя в этом восстании», — сказал он.

«Знаете, кто, по-моему, придумал, что это просто для того, чтобы угодить друзьям и навредить врагам?» — спросил я.
«Нет, — ответил он, — тогда кто?»

«Я бы сказал, что это был Периандр, или же Пердикка, Ксеркс, Исмений из Фив или какой-нибудь другой богатый человек, считавший, что у него есть право голоса в этом мире».

«Вы попали в точку», — сказал он.

«Что ж, — сказал я, — если это не хорошее определение справедливости или справедливого поведения, то какое ещё объяснение есть?»
Фрасимах несколько раз хотел нас прервать, но другие слушатели остановили его,
чтобы он мог следить за дискуссией целиком. Однако после моих слов наступила тишина, а затем он не смог больше сдерживаться. Он бросился на нас.
Он выглядел как дикий зверь, готовый разорвать нас на части, и мы с Полемархом были в ужасе, не зная, куда идти. Он остался стоять посреди круга и прорычал:
– Что за вечный вздор, Сократ? Почему вы все сидите здесь, послушно кивая в знак согласия? Если ты действительно хочешь знать, что такое справедливое действие, ты не должен просто задавать кому-то вопросы, а затем торжествующе ставить мат, зная, что легче задавать вопросы, чем отвечать . Дай свой ответ и объясни, что ты имеешь в виду под справедливым действием. И не говори ничего вроде: «Ты должен делать то, что необходимо», «Ты должен делать то, что имеет смысл», «Ты должен делать то, что полезно», «Ты должен действовать эффективно», «Ты должен действовать в соответствии с обстоятельствами». Будь ясна и выражайся именно так,
потому что я не приму эту чушь".
Я был ошеломлён его словами. К тому же, я уже боялся смотреть на него, и уверен: если бы я не увидел его раньше, я бы не смог вымолвить ни слова. Но я следил за ним с того момента, как наш разговор начал его раздражать. Поэтому я мог
возразить и, всё ещё немного дрожа от испуга, сказал:
«Фрасимах, не сердись на нас. Ведь если мой друг и я ошибаемся в своих рассуждениях, то мы, конечно же, делаем это не намеренно. Предположим, мы ищем золото, ты же не думаешь, что мы будем щадить друг друга и упускать шансы найти его? Были бы настолько глупы, чтобы щадить друг друга теперь, когда мы ищем
справедливости, гораздо большего блага, чем всё золото
мира? Разве мы не сделаем всё возможное, чтобы выяснить , что это такое?» Услышав это, он расхохотался и презрительно сказал:
«За Геракла! Вот и снова знакомая ирония Сократа. Я так и знал. Я предсказывал остальным, что ты снова притворишься дурачком, когда дело дойдет до ответа. Ты предпочтешь сделать что угодно, лишь бы не дать нормальный ответ,
когда тебя о чем-то спросят.
«А ты очень умён, Фрасимах», — сказал я. Если ты спросишь кого-нибудь,
сколько будет двенадцать, и тут же добавишь: «И не говори мне,
что это дважды шесть, трижды четыре, шесть раз два или четырежды три, потому что я не приму такой чепухи, мой дорогой», то тебе совершенно ясно, что никто
не сможет ответить на такой вопрос. Предположим, он спросил бы тебя: «Что ты имеешь в виду, Фрасимах?»
«Разве мне нельзя давать тебе такие ответы?» Даже если правильный
ответ окажется среди них, должен ли я всё равно сказать что-то другое? чем правда? Или я неправильно тебя понимаю, дорогой?

Что бы ты на это ответил?
- Ну да, - сказал он, как будто это было одно и то же.

«Конечно, — ответил я, — но даже если это неправда, если у человека,
которому задают вопрос, сложилось впечатление, что это так,
то он всё равно даст нам ответ, который считает правильным,
независимо от того, запрещаем мы ему это или нет?»
«Ты тоже собираешься это делать, — спросил он, — давать ответы,
которые я не хочу слышать?»
«Я бы не удивился, если бы пришёл к выводу, что мне просто необходимо это сделать».
«Но что теперь, — продолжил он, — если я дам определение
Если бы ты мог дать справедливость, совершенно иную и лучшую, чем та, которую ты только что дал, чего бы это тебе стоило?
«Я готов заплатить ту же цену, что и дилетант», — ответил я. «Дилетант должен потрудиться, чтобы учиться у эксперта, и я бы тоже заплатил».
«Как ты наивен», — сказал он. «Одного желания учиться недостаточно; нужно найти деньги».
«Хорошо», — сказал я. «Я заплачу, когда у меня будут деньги».
«Вот именно», — сказал Главкон. «Если деньги — проблема, Фрасимах, тогда продолжай. Мы все пожертвуем что-нибудь для Сократа».
«Я могу себе это представить, — сказал он, — тогда Сократ сможет
сделать то, что он всегда делает: не отвечать самому, а подождать, что скажет другая сторона, и поставить это под сомнение».
«Но, дорогой мой, — сказал я, — как я могу тебе ответить? Прежде всего, признаюсь, что ничего не знаю об этом предмете, и если я даже начну надеяться, что понял
немного, даже такой человек, как ты, не даст мне возможности высказать то, что я думаю. Нет, именно поэтому кажется логичнее, чтобы ты говорил, ведь ты говоришь, что знаешь это и можешь сказать. Так что слово тебе. Окажи мне
удовольствие ответить и не лишай Главкона и других возможности чему-то научиться».
После моих слов Главкон и вся компания стали уговаривать его выступить. Было ясно, что Фрасимах жаждал выступить, чтобы произвести на нас впечатление, ибо считал, что у него есть блестящее решение. Но он всё равно вёл себя так, словно настаивал на моём ответе. Наконец, он смягчился и сказал:«В этом и заключается мудрость Сократа: он сам ничему не хочет учить других, но хочет ходить и учиться у них, ничего не платя взамен.
.

«Что я учусь у других, это правда, Фрасимах, — ответил я, — но когда ты говоришь, что я ничего не даю взамен, ты ошибаешься. Я плачу столько, сколько могу. Однако я могу делать это только хвалебными словами, потому что у меня нет денег»

https://www.arsfloreat.nl/